Архивы

Верьте Богу, доверяйтесь Его всегда благой о нас воле. И ничего не бойтесь в жизни, кроме греха. Только он лишает нас Божьего благоволения и отдаёт во власть вражьего произвола и тирании.

Архимандрит Иоанн Крестьянкин

Исторический очерк униатской церкви в западно-русском крае

В Свято-Духовом соборе Вильнюса есть маленькая пещерная церковь, где до недавнего времени находились мощи Виленских мучеников Антония, Иоанна и Евстафия – святых покровителей православной Беларуси и Литвы. Сегодня рака со святыми мощами пребывает в центре собора. А в склепе пещерной церкви покоится еще один покровитель православных Северо-Западной Руси – митрополит Литовский и Виленский Иосиф (Семашко), почивший 6 декабря 1868 года. Еще в 1850 году владыка Иосиф приготовил для себя место погребения в пещерке под ракой святых Виленских мучеников, а в 1851 году устроил в этой пещерке церковь.

Нынешний 2018 год, по благословению Митрополита Минского и Заславского Павла, объявлен на канонической территории Белорусской Православной Церкви «Годом Архиерея-воссоединителя митрополита Иосифа (Семашко)»: в этом году исполняется 220 лет со дня рождения Высокопреосвященного Иосифа и 150 лет со дня его блаженной кончины.

Почему мы называем митрополита Иосифа (Семашко) покровителем православных? В значительной степени именно владыке Иосифу принадлежит заслуга воссоединения западнорусских униатов с Православием. Добавим, что вместе с ним звания «архиереев-воссоединителей» достойны и его ближайшие сподвижники – несправедливо забытые архиепископы Полоцкий Василий (Лужинский) и Минский Антоний (Зубко), потрудившиеся в деле воссоединения униатов непосредственно на территории нынешней Беларуси. На нашем сайте в рубрике Церковная уния можно ознакомиться с историей унии и биографиями деятелей воссоединения 1839 года. В преддверии юбилея митрополита Иосифа мы продолжаем повествование о тех славных исторических событиях.

В журнале «Странник» за 1869 год был опубликован очерк Евгения Дылевского «Иосиф (Семашко), митрополит Литовский и Виленский». Вероятно, автор был духовным чадом владыки Иосифа, потому что образ архиерея-воссоединителя выписан с большой любовью, даже несколько «житийно». Мы воспользуемся исторической частью данного очерка, чтобы показать состояние униатской церкви накануне воссоединения.

Вначале Дылевский обращается к истории Великого княжества Литовского: «Народоселение его, за исключением языческих племен литовского и жемойтского… было православное. Православными были и большая часть князей. Официальным языком был русский. Польское же королевство далеко уступало ему и в объеме, и в силе. И вот начинается с польской стороны ряд попыток слить оба эти государства в одно». Начало положил Ягайло своим браком с польской королевой Ядвигой, а закончилось в XVI  веке Люблинской унией и созданием Речи Посполитой: якобы равноправным союзом  двух держав. «Но поляки понимали, что эти соединения будут до тех пор чисто формальными, пока между обоими народами не изгладится коренная разность. Такою разностью была народность и религия… «православный» и «русский» и тогда значили одно и то же. Поляки, подущаемые латинским духовенством, принялись за истребление православия… Не место здесь рассказывать кровавую повесть дней минувших, изображать дышущую огнем и мечом деятельность, будто ad majorem Dei gloriam (для большей славы Бога), иезуитов и их покорных орудий – польских королей и панов. Но все вскоре убедились, что мучения только усиливают любовь к православию и ненависть к Польше и ея вере. Тогда решились действовать хитростью; придумана была церковная уния, т.е. соединение православной Церкви с римско-католическою».

В 1596 году уния была провозглашена на Брестском соборе. Дылевский продолжает: «было объявлено народу, что заключенная с римской Церковию уния состоит только в подчинении папе вместо константинопольскаго патриарха, догматы же, обряды, церковные законы и славянский язык при богослужении остаются неизменными. Действительно, Климент VIII буллою 25 декабря 1598 г., утвердив унию, признал неприкосновенными догматы, обряды и священнодействия по правилам восточной Церкви. Однакож римская курия никогда не исполняла этого постановления. Она смотрела на унию как на временную сделку, как на первый шаг к полному присоединению униятов к римской Церкви. Пропаганда латинская… усилилась».

«Преобразовано было униятское монашество по образцу латинского, собственно иезуитов. Оно составило особую конгрегацию под именем базилианского ордена во главе с генералом… зависевшим только от папы и бывшим полным господином ордена… латинство образовывало себе таким образом укрепленный лагерь в западной России, и из него могло успешно действовать. Заметим, кстати, что взгляд римский и православный на монашество совершенно различен; для Рима монастырь не обитель и училище благочестия, а какбы крепость для усиления его власти. Рим всегда сквозь пальцы смотрел на нравственный быт монастырей и их нравственное значение; он учреждал монастыри, решительно не соображаясь с нравственною потребностию общества. Базилиане сосредоточили у себя духовное образование; каково оно было – понятно. Из монашества выходили епископы. Базилиане все-таки носили маску унии, соблюдали восточные обряды и употребляли при богослужении славянский язык. Следовательно, папам было очень выгодно покровительствовать им».

«После измены  православию высших иерархов западнорусской Церкви, главная сила была в белом духовенстве. Близкое к народу, оно не могло сочувствовать латино-польской пропаганде. Иезуиты знали это. Они предвидели, что коль скоро оно будет в состоянии уразуметь свои богослужебныя книги и писания св. отцев, то поймет заблуждение, в которое было вовлекаемо, и отшатнется от него. Поэтому на белое духовенство была направлена вся сила ударов. Оно было обречено на крайнюю бедность и невежество… Белое духовенство не имело ни одной семинарии, образование для него считалось ненужным. Вследствие этого, в духовное звание поступали священнические дети, механически обученные родителями польской и славянской грамоте или же некончившие гимназии, предварительно прослужив у пана, ради рекомендации, без которой архиереи не могли рукополагать». За белое духовенство вступается папа Бенедикт ХIV. Он указывает униатским епископам, что нельзя оставлять в невежестве белое духовенство и отнимать у него церковные должности, отдавая преимущество монахам: «Ибо каждый из них делается апатичным ко всему, и предается гнусным порокам и праздности, как скоро приходит ему на мысль, что монахи преимущественно занимают те должности, которыя каждый из них мог бы и способен был исполнять».

«К началу ХVIII века духовенство и народ казались до такой степени отупевшими, униженными и обезсиленными, что на Замостьском соборе 1720 г…сделан был шаг к уничтожению сходства унии с православием и к слиянию ея с латинством: изданы были новые служебники, в которых некоторые обряды изменены на римский лад, в молитвы внесено поминовение папы, а в символ веры Filioque (и от Сына); начали изменять устройство церквей: выбрасывать иконостасы, вводить органы при богослужении, тихую, так называемую, «читанную» мшу (обедню) и т.п.; базилиане приняли костюм иезуитов, белое духовенство – ксендзов и начало брить бороды».

«Но уния была вскормлена кровию, – продолжает Евгений Дылевский свою скорбную повесть, – ее насильно навязали православным, а потому трудно было ей найти сочувствие. Сочувствовали ей только те, которых она кормила и лелеяла, это – епископы и базилиане; народ же и родное ему белое духовенство, – которых прежде мучили за то, что они не хотели быть униятами, а после, когда они сделались униятами, за то, что не хотели быть латинянами, – были униятами только по горькой необходимости. Конечно и между последними, равно как и между первыми, были исключения…»

После разделов Речи Посполитой в конце ХVIII века западно-русские земли отошли к России, под управление православных монархов. В 1794 году по инициативе Екатерины II начинается процесс возвращения униатов к Православию. За два последующих года полтора миллиона униатов возвратились в лоно матери — Церкви. Дылевский приводит слова графа Д.А. Толстого: «Продолжись еще несколько лет царствование Императрицы Екатерины II, и уния покончила бы свое существование, не потому, чтобы русское правительство уничтожило ее силою, но потому, что ни правосудие, ни чувство народнаго достоинства не побуждало его поддерживать существование какой-то полуцеркви, которая без искусственных способов должна была уничтожиться сама собою».

После смерти Екатерины на русский престол вступил ее сын Павел I. Его действия в отношении униатской церкви привели к полному ее административному подчинению римско-католической духовной коллегии. Император собственноручно начертал: «А униаты, так как они присоединенные или к нам или к католикам, а не сами по себе, членов (самостоятельного управления) не могут иметь». Евгений Дылевский, комментируя это распоряжение императора, со скорбью замечает: «Таким образом, два отдельныя исповедания какбы соединялись в одно; мало того, униятская Церковь этими распоряжениями какбы осуждалась на гражданскую смерть. Латинские ксендзы начали считать униятскую Церковь подчиненною латинской и обязанною рано или поздно слиться с нею».

«И вот на основании всего этого опять появилась насильственная пропаганда латинян… С усиленною ревностию ксендзы и монахи разъезжали по западным губерниям, объявляя, что правительство предписало немедленно всех униятов присоединить к латинской Церкви; захватывали церкви и монастыри, прогоняли священников и заставляли крестьян подписывать приговоры о присоединении к римско-католической Церкви. Исполнителями притязаний духовенства были польские паны, которые, пользуясь крепостным правом, употребляли всевозможные насильственные меры в отношении к крестьянам…»

«…уния не могла существовать сама собою и рано или поздно должна была слиться или с православием, или латинством. Это понимали лучшие люди унии… в униятской среде было очень сильно чувство нелюбви к латинству с его спутником полонизмом». Конечно, по мнению автора данного очерка, нельзя было ожидать от всех осознания необходимости воссоединения с Православием. Большинство «предано было унии самой по себе. В этом убеждает нас то простое соображение, что стремившиеся к Православию были возсоединены при Екатерине; следовательно, в унии остались более сроднившиеся с нею. Но все таки среди униятов мы видим группу людей, у которых не только сильна была любовь к унии и нелюбовь к латино-полонизму, но и любовь к православию, от котораго они были насильственно оторваны и в котором полагали свое спасение. Во главе их стоял Ираклий Лисовский, сперва архимандрит, потом епископ Полоцкий и, наконец, митрополит всех униятских церквей, – человек, неспособный поддаться внушениям латинян и на столько ненавистный им, что они употребляли все усилия, чтобы помешать ему получить епископство.

Деятельность свою Лисовский начал еще при Екатерине. Чтобы освободить униятскую Церковь от римско-католического влияния, Лисовский добивался отделения униятов от римско-католиков в управлении и – подчинения базилиан епархиальным епископам. Кроме того, в видах сближения унии с православием он, по возвращении из Палестины, ввел в своей епархии неискаженные греческие обряды, служил по московскому служебнику, отростил бороду, – что считалось тогда чуть не смертным грехом – и учредил при полоцком кафедральном соборе епархиальную семинарию для 50-ти священнических детей… Митрополит Лисовский умер в 1810 году. Дело его продолжали его ученики, во главе которых стал полоцкий оффициал Иоанн Красовский… Красовский был назначен архиепископом полоцким, но не принял пострижения в монашество, ссылаясь на утвержденный папою устав папского алумната в Вильне, (в котором он воспитывался), обязывавший учеников не принимать монашества, а служить в среде белого духовенства; в сущности же дела, Красовскому не хотелось прервать связь с родным ему сословием и вступить в ненавистное ему общество базилиан. Впрочем, в сане полоцкого архиепископа Красовский не мог сделать что-нибудь существенное на пользу унии; главная  его деятельность относится к жизни Лисовскаго, котораго он был ревностным помощником… Поляки не любили его; лишившись во время отечественной войны 1812 года, за приверженность к России, состояния и здоровья, Красовский, по проискам латино-польской партии, был запутан в счетах казенных денег, удален от управления епархией и умер, по общему голосу современников, от яда, поднесенного врагами.

…стремления Лисовскаго и Красовскаго пробудились в среде самаго униятскаго духовенства… Духовенство как будто встрепенулось, устыдясь своего вековаго уничижения и зависимости от базилиянскаго ордена; заговорило, с начала впрочем довольно робко и умеренно, о своей равноправности, о невнимательности к его нуждам систематически-враждебной опеки, затем, постепенно стало домогаться самоуправления…  и наконец, предъявлять не только притязания, но и доказательства на многия фундуши и имения, неправильно присвоенные базилианами. Тогдашний брестский епископ Иосафат Булгак… сделал белому духовенству значительныя уступки». Главной из них, по мнению Дылевского, было утверждение полного состава епархиального капитула, по образцу римо-католического. Этот капитул, состоявший из представителей белого духовенства, и явился защитником прав белого духовенства. Правда, прошения капитула Иосафат Булгак игнорировал. Тогда брестский капитул стал обращаться то со «всеподданнейшими прошениями на высочайшее имя, то докладными записками министру иностранных исповеданий, то наконец представлениями в духовную коллегию». Главными пунктами прошений были:

  1. Создание епархиальных семинарий, не зависимых от базилианского ордена.
  2. Упразднение части базилианских монастырей.
  3.  Неравное положение белого духовенства и монахов базилианского ордена, которые во всем имеют преимущество.

«Недавно, – говорят в своем прошении члены брестскаго капитула, – по какому-то дивному стечению обстоятельств, посчастливилось трем соседственным униятским епархиям: Супрасльской, Полоцкой и Луцкой – иметь архипастырей, вышедших из лона белаго духовенства. И чтоже? Супрасльский епископ Духновский с того именно и начал свое поприще, что озаботился открытием семинарии… Полоцкий архиепископ Красовский занялся столь усердно изысканием и соответственным направлением фундушей семинарии, что вскоре довел ее до безпримерной доселе цифры казеннокоштных воспитанников, призревая притом на свой счет более тридцати сверхкомплектных. Даже самый убогий, луцкий епископ Мартусевич, и тот нашел возможность открыть семинарию и обезпечить в ней полным содержанием двадцать человек».

Итак, правительство должно было как-то реагировать на эти просьбы, но шло на уступки неохотно. В 1805 году в римско-католической коллегии был образован униатский департамент. Но важные вопросы рассматривались всегда на общем собрании обеих коллегий, где у католиков был перевес. Униатский митрополит Иосафат Булгак находился под влиянием базилиан.

    Как отмечает далее Евгений Дылевский, «во вторую половину царствования Александра I какая-то идеальная любовь к Польше и так называемыя гуманитарныя идеи вообще, проповедующие поклонение всему нерусскому и нелюбовь ко всему родному, туманили головы всех: то неудивительно, что горсть униятов, вопиющих о помощи против латино-польской пропаганды, не могла найти сочувствия; что вопль ея был гласом вопиющаго в пустыне; что стоны и мольбы о спасении замирали без всякаго отголоска. Против них были неодолимыя, повидимому, силы латино-польских интриг и в коллегии и вне ея – на высших постах русской администрации. Оставалось или преклониться пред враждебною силою или  обречь себя на всевозможныя жертвы…

Тогда-то, в эту критическую минуту не униятской только Церкви, но и всего западно-русскаго народа, является, как благодатное светило великая личность Иосифа Семашки».

Продолжение следует.

 

 Ин. Ольга (Станкевич)

Православный день