В очередной раз попалась мне на глаза «исповедь» бывшей послушницы, которая прожила в монастыре 10 лет. Пересказывать ее нет смысла: все эти «исповеди» на одно лицо. А вот обратную связь от простых монашеских рядов, думаю, пора дать.
Ни разу ни в одной «исповеди» бывших я не слышала исповеди. Когда человек приходит на исповедь, он говорит «каюсь» и перечисляет свои грехи — свои, а не ближних. Почему исповедь в итоге и даёт представление о самом человеке, а не о тех, кто волей Божией с этим человеком пересекался. Писатели, используя жанр исповеди, раскрывают с помощью него главного героя, и все, что происходит около этого героя, служит той же цели: раскрыть его душу. Вот это называется исповедью. Все, что выкладывают сегодня в интернет и печатают под заголовком исповедь: «Исповедь бывшей послушницы», «Исповедь бывшей монахини» — исповедью не является. Это публичное нытье, публичное очернение и «сенсация» на определенной теме. В миру для таких случаев есть очень ёмкое понятие — жёлтая пресса. По-моему глубокому убеждению, все «исповеди» бывших — это жёлтая пресса. Как и любая жёлтая пресса, эти «исповеди» не лишены правдивых фактов. Но, как и в любой жёлтой прессе, эти изначально правдивые факты извращаются и выворачиваются до такой степени, что перестают быть правдивыми.
В любой «исповеди» бывших фокус внимания перенесен на внешнее: не на себя, не на свою вину — как в настоящей исповеди, а на других и на обстоятельства. Настоящая исповедь поднимает человека, делает его сильнее, потому что он берет на себя ответственность за себя и свою жизнь, он фокусируется на своих действиях. Именно это делает нас сильнее и вызывает у других людей уважение. Да, настоящая исповедь вызывает не осуждение, не отвращение и не жалость к человеку, а, прежде всего, уважение. Потому что в основе настоящей исповеди, настоящей ответственности и силы лежит смирение. Именно оно, смирение, подымает и возвышает человека. А что же «исповеди» бывших? В них нет ни исповеди, ни ответственности, ни смирения, и потому, естественно, они вызывают самый негативный отклик. Кто-то злорадствует, слушая эти исповеди, кто-то присоединяется к осуждению «исповедника»: да, какие гадкие у вас были игумены и братья; кто-то жалеет по-мирски: мол, на что была потрачена молодость; кто-то жалеет по-христиански: мол, бедный человек, как он заблудился. Я считаю, что лучшей, настоящей жалостью к таким «исповедникам» будет не вот это вот смазливое поддакивание: «ах, какие вы бедные, мы вас понимаем, мы вам глубоко сочувствуем» — а ушат холодный воды на голову: протрезвейте, уже пора! Мало вам было жалости, мало было вам поддакиваний? Сколько ещё вы будете делать из себя жертву монастыря, жертву игумена, жертву родителей, обстоятельств? Пора брать ответственность на себя: я ошибся, я не так понял, я не смог совладать со своими амбициями, я поливал грязью из-за этого монашество на весь мир! Вот ваша исповедь, которая вам нужна. Настоящая и самая главная в вашей жизни.
Как молча человек приходит в монастырь, так молча должен из него уходить. Вы не трубили на весь мир, что вы пришли в монастырь, так не трубите теперь на весь мир, что вы из него ушли. Оставьте возможность рассказывать о монастырях и монашестве тем, кто живёт этой жизнью, а не бросил ее. А все вот эти «благородные» позывы предостеречь кого-то от своих ошибок… Вы никого не предостерегаете, потому что не говорите о своих ошибках. Вы не говорите о том, что все время слушали свои помыслы, возились с ними, придя вечером в келью, — вы говорите, что вели дневник и размышляли о том, как прошел день. Вы не говорите о том, что сами для себя были старцами и что это плохо, — вы говорите, что сами вычитывали у святых отцов советы и применяли их к себе. Вы не говорите о том, что были самонадеянны и самоуверенны, — вы говорите, что сами себя исправляли. Вы не говорите, что познание своей немощи — это основа монашеской жизни, это норма, до которой вы не доросли, — вы говорите о том, что пытались ходить все время как натянутая струнка, а потом удивлялись, почему вас ломало. Вы не говорите о своих ошибках, не делаете выводов о своих ошибках, вы рассказываете об ошибках других и о том, как вы старались правильно жить в неправильном монастыре. Когда человек получает предостережение от ошибок монашеской жизни, он использует этот опыт в своей монашеской жизни. Вы же «предостерегаете» так, что человек вообще после ваших рассказов не захочет идти в монастырь или захочет выйти из него. Вы не предостерегаете, вы заражаете других своими ошибками, своим неверным духом, неверным настроем. И ваши короткие оговорки: «ну да, монастырь — это не для меня, но, может, кому-то он и подойдёт» — просто тонут в вашей «исповеди», как в канализации.
Мне не жалко ни одного бывшего послушника, бывшего инока или монаха. Потому что бывших послушников, иноков и монахов не бывает. Если ты уходишь из монастыря, будучи послушником, ты перерастаешь быть послушником. Ты не бывший и не надо себя таким считать: живи дальше свою жизнь в миру или начинай заново в монастыре. Ты не послушник и не бывший послушник — ты мирянин, и теперь к монашеству ты не имеешь никакого отношения. Если ты ушел из монастыря, будучи иноком или монахом, ты не становишься бывшим иноком или монахом. Ты инок и ты монах, просто плохой. Инок не даёт всех монашеских обетов, но даёт самый главный: кладя руку на Евангелие, он возлагает на себя как клятву монашеское послушание. А для монашества, по сути, больше ничего и не надо: монашеское послушание, пропитывание духом игумена — живи с монахом, живи по-монашески. Ты мог прийти в скит и жить там, ты мог прийти к монаху-отшельнику и жить с ним по-монашески. Но ты пришел в монастырь, и именно здесь ты начал свою монашескую жизнь. Бывших не бывает. Нет, бывших не бывает! Потому я и говорю, что мне не жаль бывших. А плохих монахов — чего жалеть, я и сама плохой монах. Каким бы ни был монах: плохим или хорошим — он остаётся возлюбленным чадом Божиим. Не потому, что так написано в книжке. А потому, что Господь не забыл нашего стремления, Он не забыл того, что мы отдали ради Него, не забыл наших борений, нашей искренности. Мы можем забыть, а Господь — нет. Господь не забывает ту любовь, с которой мы Ему служили и подвизались, даже если эта любовь была наивной, детской, неразумной. Меньше она от этого не становится. Она была и есть. И порой, все, что отделяет бывшего монаха от монаха, это вот это понятие: моя любовь к Богу, мое призвание не было, а есть. И монашество — это не придаток к этой любви, это выражение этой любви.